Это была правда: механик — силач, а Дейв даже спортом не занимается. Он так и застыл, ожидая, что ответит сын, но тот промолчал.
Ему тогда стало горько. Глупости, конечно. Но все равно в сердце кольнуло, и сейчас еще, семь лет спустя, он об этом помнит.
Но больнее всего бывало, когда сын молча разглядывал его, думая, что отец не Видит.В эти минуты лицо у мальчика становилось серьезным, задумчивым. Казалось,, он где-то витает. Быть может, он творил для себя образ отца, подобно тому, как Дейв сотворил образ-своего?
Ему хотелось узнать, каков он, этот образ, спросить: «Сынок, тебе не слишком стыдно за меня?»
Сколько раз этот вопрос вертелся у него на языке, и тогда он шел в обход:
Журналист остановился у окна, глядя на деревья перед домом, на ребятишек, которые высыпали со стадиона и носились по лужайке.
Полицейские будут стрелять первыми, Дейв в этом убежден. Его собеседник явно не кривил душой: он осведомлен о планах ФБР и сказал больше, чем имел право.
Соблазн последовать совету был столь велик, что у Дейва закружилась голова. И речь шла не только о том чтобы сына не убили. У Дейва не было никаких оснований, но он интуитивно чувствовал, что этого не случится. В теории такое возможно и даже почти  неизбежно. И все-таки он поклялся бы, что так не будет.
Не может быть, чтобы он больше не увидел Бена живым.                                                                       
Посетитель по-прежнему стоял к нему спиной, как бы не желая оказывать на него нажим. Дейв рытащил из кармана носовой платок, вытер лоб и ладони. Дважды он открывал рот и наконец произнес:
—   Я согласен.
И при мысли, что он каким-то образом свяжется с Беном, у него задрожали пальцы.Потом появились еще журналисты, человек пять, каждый с фотографом, а один привез с собой жену, которая ждала, его внизу в открытой машине. Внизу почему-то было не пять машин, а больше; у некоторых на кузовах виднелись названия газет, стояли они вокруг дома где попало; по лестнице вверх и вниз безостановочно сновали люди, и дверь квартиры почти не закрывалась. Одному из фотографов мешал дым, он распахнул окно.
От сквозняка всколыхнулись занавески на окнах, зашелестели листы в блокнотах. Все говорили, расха-живали и курили где попало.Все задавали примерно одни и те же вопросы, и Дейв автоматически отвечал, даже не пытаясь думаться, чувствуя, что его ответы не имеют большого значения. От усталости у него дрожали ноги, но, не решаясь сесть, он продолжал стоять и лишь поворачивался к тому, кто задавал вопрос.
По противоположному тротуару и по кромке лужайки прогуливался народ, проходили, взявшись под руку, парочки, родители вели детей, а кое-кто пускал их побегать и все задирали головы, надеясь разглядеть что-нибудь в окне; многие вообще останавливались. Парни и девушки, что торчат обычно напротив кафетерия «Перекусим у Мака», сейчас собрались вокруг машин газетчиков.                                                        
Раза два вдалеке мелькнул один из приехавших утром полицейских — тот, что остался в поселке; он выглядел весьма озабоченным.Дейв    машинально    курил    сигарету    за    сигаретой: . каждый,   кто   задавал   вопросы,   протягивал   ему   пачку; пепельницы уже никто не искал, окурки бросали прямо на пол и давили каблуком.
В шесть вечера небо затянуло тучами, воздух стал тяжелый, как перед грозой; временами пролетал порыв ветра, и деревья под окнами вздрагивали.Наконец один за другим все разошлись. Все они побывали и у Хоукинсов — там, верно, сейчас такой же разгром. Некоторые направились в «Старую харчевню» — передать материал по телефону.
Гэллоуэй подумал: наконец-то его оставили в покое, и уже было собрался сесть в кресло, но в дверь опять постучали. Он открыл и увидел человека с тяжеленным на вид чемоданом.

..